Дмитрий Панкин в рамках участия в Финансовом форуме БРИКС и ШОС в г. Уфе стал гостем специального выпуска телеканала РБК

Дмитрий Панкин

Председатель Правления ЕАБР

— Вы смотрите РБК. С вами Елена Спиридонова. И мы продолжаем цикл передач, посвященных Саммитам БРИКС и ШОС, проходящим в столице Башкортостана и в студии РБК в отеле Ширато. О развитии интеграционных процессов, создании новых финансовых институтов поговорим сегодня с Председателем Правления Российского банка развития Дмитрием Панкиным. Дмитрий Владимирович, добрый вечер.

— Добрый вечер.

— Спасибо, что после тяжелого дня вы нашли в себе силы прийти к нам в студию. Давайте, наверное, начнем с главных новостей этого Саммита, которые уже появились. Собственно, это учреждение новых финансовых институтов в рамках БРИКС. Новый банк развития, создание этого банка каким-то образом может повлиять на деятельность собственно Евразийского банка развития? Есть какая-то связь или нет? И не скажется ли это на качестве проектов, с которыми вы работаете?

— Спасибо. Ну, вы знаете, мне кажется, скорее создание банка БРИКС, или как он сейчас называется, Новый банк − это идея, касающаяся вообще мировой валютно-финансовой системы. Это попытка создать не аналог, но, в общем-то, какое-то подобие МВФ и Мирового банка, и выполнить, может быть, те функции Мирового банка, которые сейчас как-то не очень хорошо получается выполнить у Мирового банка. Для нас, наверное, непосредственно на Евразийском банке, на каких-то проектах на нашем Евразийском пространстве я не ожидаю быстрого эффекта от банка стран БРИКС. Скорее, мне кажется, для нас интереснее и имеет большее значение создание азиатского банка инфраструктурных инвестиций. Вот этот банк, он прямо нацелен на инфраструктурные проекты в Евразийском районе. И здесь, конечно, нам придется (наверное, и слава Богу, что придется) выстраивать с ним взаимоотношения, искать общие темы, общие проекты.

— Но это не будет конкуренция?

— Конечно, правильно сказать, нет, конкуренции не будет. У нас есть масса проектов, и все найдут себе место. Но мне кажется на самом деле, конечно, в определенной степени конкуренция будет, потому что хороших проектов реально мало.

— Я как раз хотела спросить, где эта масса, что это за проекты?

— Да, да. Но все равно, в общем-то, банки развития они, скорее, легче могут дополнить друг друга. Это не коммерческий банк, где важно захватить клиента, захватить его финансовые потоки, контролировать продажу дополнительных услуг клиенту. В общем-то, банки развития, они более взаимодополняемые, более миролюбивые, так скажем.

— Когда вы только вступили в должность в феврале, вы говорили о смене стратегии банка. И, в общем-то, отмечали, что в том виде, в котором он существовал, он больше был похож на коммерческий банк. Сейчас можно это назвать банком развития? Что удалось уже сделать?

— Вы знаете, стратегию определяет не менеджмент банка. Стратегию должны определить наши акционеры, то есть правительство, в первую очередь Российской Федерации, Казахстана, правительства других стран-учредителей Евразийского банка. То есть мы можем (мы − менеджмент банка) предложить какие-то идеи. Вот что сейчас я собираюсь делать и то, что мы сделали − мы проработали несколько альтернативных моделей банка. Допустим, первая модель − банк занимается серьезными крупными инфраструктурными проектами, системно-значимыми, оказывающими влияние на экономику стран. В общем, все хорошо, такие мощные реальные проекты, которые способны дать реальный рост валового продукта внутреннего, реальный интеграционный эффект дать для стран. Но одно маленькое «но». Для этого капитал банка должен быть увеличен раз в 8, в 10.

— Сейчас это 1,6 миллиардов долларов.

— Да, 1,6, вы правы. Допустим, создающиеся банки, Новый банк − это 10 миллиардов, Азиатский банк инфраструктурных инвестиций − 20 миллиардов реального капитала, то есть это цифра другого порядка.

— Ну, вероятность увеличения капитала банка вы как оцениваете вообще? Есть готовность?

— Это надо обсуждать с учредителями, потому что есть готовность наших Правительств, чтобы банк занимался крупными проектами, это да. Это все, безусловно, поддерживают, нужно чтобы банк этими крупными проектами занимался. Но значительно сложнее − это реализация как раз увеличения уставного капитала. Найти в бюджетах деньги − это сложная задача.

— Как раз про бюджеты следующий вопрос. А, собственно, насколько ситуация в России и санкционное давление на страну влияет на наших партнеров по этому интеграционному процессу?

— Ну, я могу сказать про наш банк, что для нас санкционное давление, в общем-то, скорее, как окно возможности, потому что банк не находится в санкционных списках, банк − международная финансовая организация...

— У вас рейтинг выше, чем у страны.

— Рейтинг, да, рейтинг выше, чем у страны. И поэтому для нас появляется возможность работать по тем проектам, которые раньше были для нас недоступны. Допустим, Европейский банк реконструкции и развития, в принципе − хороший банк, хороший персонал. Но этот банк прекратил фактически работу в России. Работают по старым проектам, новые проекты не рассматривают. Мировой банк фактически тоже не рассматривает новые проекты в России. Поэтому для нас появляется возможность перехватывать эти проекты. Появляется возможность и вести разговоры с персоналом, который работал раньше в Европейском банке или в Мировом банке, потому что сейчас очень сложно найти работников, таких грамотных профессионалов по проектному финансированию.

— Вот сейчас, насколько я знаю, банк в различные отрасли инвестирует, где-то 7−8 направлений основных. Вот те привлекательные проекты, о которых вы выше говорили сейчас, которые были крупными, масштабными, инфраструктурными, трансграничными, они какие? Что это за проекты? Примеры приведите, пожалуйста. Или это что-то вот такое абстрактное?

— Нет, можно привести какие-то примеры, но это пока скорее бизнес-идеи, потому что огромная дорога, огромный путь лежит от интересной идеи до конкретного просчитанного проекта. Например, какими проектами сейчас занимаемся? Что рассматриваем? Транспортные проекты. Автомобильная дорога проходит через Китай, проходит территорию Казахстана, упирается в российскую границу, все, дорога заканчивается. Вопрос стоит в том, чтобы продлить вот этот транспортный путь через Российскую Федерацию уже к Европе. Допустим, ситуация с морскими портами. Новороссийск, перегруженный порт. Там стоят очереди составов, очереди судов. Явно необходимо создание новых портовых мощностей в южном регионе. Причем эти портовые мощности окажут очень благоприятное влияние не только на российскую экономику, но они интересны и Казахстану, и другим среднеазиатским республикам. То есть вот здесь есть такой проект строительства портов в Тамани. Могут быть более такие региональные проекты − кольцевая дорога вокруг Алма-Аты. Очень интересная тема − волоконно-оптические линии связи, которые могли бы связать Китай с западной Европой.

— Вы не рассматривали возможность участия в проектах, сопряженных с крупнейшим китайским проектом, который они сейчас реализуют − это экономический пояс шелкового пути? Вот здесь что-то есть интересное?

— А вот это то, что я вам говорил, это и есть какие-то отголоски. Ну, в общем-то, как какие-то составные части китайских проектов в рамках пояса шелкового пути. То есть здесь как раз мы взаимодополняем, здесь я думаю, мы можем работать и с Азиатским банком инфраструктурных инвестиций, с другими китайскими инвесторами. Сложнее будет с теми проектами, которые отвечают уже российским интересам и казахским интересам. Это скорее проекты, связанные со строительством инфраструктуры в режиме север-юг, то есть вот это то, что мы говорили, шелковый путь — это восток-запад. Дорога из Китая в Европу, порты морские на Черноморском побережье, которые тоже будут обслуживать вот этот товарный поток. А вот связи по линии Россия — Казахстан — Среднеазиатские республики — Индия — Иран — вот эти мосты построить, вот это...

— Здесь уже нет интереса азиатских инвесторов соответственно?

— Здесь предстоит вести сложные переговоры, я бы так сказал, дипломатично.

— Как такие переговоры обычно ведутся? И что им нужно предложить? Может быть, они требуют какие-то дополнительные госгарантии окупаемости этого проекта?

— Здесь эти проекты, прежде всего, в интересах наших стран.

— Но как убедить?

— Как убедить? Понятно, что если там будет участвовать китайский подрядчик, то аргументов будет существенно больше для того же Азиатского банка инфраструктурных инвестиций кредитовать или участвовать в финансировании этого проекта. Но китайский подрядчик соответственно означает, что все работы и материалы, и оборудование будут поставлены с Китая. Это нам интересно для нашей промышленности, для наших экономик.

— То есть они принимают во внимание не только вопрос окупаемости этого проекта, получение собственно прибыли, но еще и более глобальные какие-то вещи, как то влияние на развитие экономики в первую очередь. Вот у нас есть такой подход или нет, по вашему ощущению?

— Ну, естественно китайский подход − в первую очередь они реализуют свои собственные интересы, то есть никакой здесь филантропии нет. Им интересно в первую очередь загрузить свои мощности, обеспечить работой свое население. Так что это все абсолютно нормально. Но в рамках такого естественного человеческого желания, если они будут реализовать проекты по созданию логистических центров, каких-то перерабатывающих производств на этой территории, здесь наши интересы совпадают.

— Еще одна тема, которую планировала с вами обсудить − это перспективы создания банка развития ШОС. Была информация, что вы планировали создавать собственно на базе Евразийского банка развития. А сейчас в какой стадии находится этот процесс? Не отпала ли необходимость создания этой дополнительной финансовой структуры? И если не отпала, то какова вероятность создания его на базе Евразийского банка?

— Да, вы правы, долгое время эта тема обсуждалась. Ну, скажем так, инициатива создания банка ШОС, она все-таки исходила от китайской стороны и от среднеазиатских республик. То есть китайская сторона говорила о том, что нужно создать мощный финансовый мешок, 10 миллиардов, 20 миллиардов долларов. Назывался он либо банк ШОС, либо фонд ШОС, либо спецсчет ШОС. И эти деньги использовали бы для финансирования проектов, которые Китай заинтересован был бы реализовать в этих регионах. У среднеазиатских республик интерес понятен, любой новый финансовый институт, который бы давал им денег для них крайне интересен, поскольку коммерческие банки туда не приходят, и другие международные финансовые институты крайне ограниченно работают в этих регионах, для них это тоже было очень интересно. И это были основные драйверы интереса к созданию банка ШОС. Наша позиция, российская позиция, Казахстан выступал с тех же принципов, что нам не нужно создавать еще одного нового банка, у нас и так их очень много: у нас и Евразийский банк, и БРИКС, и Азиатский банк инфраструктурных инвестиций. Что лучше использовать действующий банк, Евразийский банк. Фактически структура акционеров очень близка, добавить в эту структуру акционеров Китай, Узбекистан − и мы имеем готовый банк ШОС, не надо заниматься наймом кадров, организацией нового банка.

— Но не будет ли Китай пытаться перетянуть одеяло на себя?

— Нет, сейчас все, поезд, я считаю, ушел, поскольку Китай принял решение о создании Азиатского банка инфраструктурных инвестиций.

— Им это уже неактуально.

— Ну, пока они официально этого не говорят, но все-таки я считаю, что они уже свою задачу реализовали в создании Азиатского банка инфраструктурных инвестиций. А ситуация с нашими среднеазиатскими республиками была достаточно типичная. Узбекистан, позиция Узбекистана − банк ШОС должен быть создан в Ташкенте, а не в Алма-Ате, как Евразийский банк. Позиция Киргизии − банк ШОС должен быть не в Ташкенте и не в Алма-Ате, а естественно в Бишкеке. Так что поговорили и разошлись.

— Президент Владимир Путин поддержал идею Нурсултана Назарбаева по поводу дальнейшей интеграции на Евразийском экономическом пространстве и введении единой валюты. Вот как вам кажется, насколько еще актуальна эта идея? И вот, собственно, наблюдая за тем, что сейчас происходит в Евросоюзе, наблюдая за евро, мы понимаем, что, наверное, введение новой валюты − это совершенно не гарантия благополучия стран-участниц Союза. Не откажутся ли от этой идеи?

— Я думаю, надо поблагодарить наших европейских партнеров, что они нам дали очень хороший урок, как надо делать и как не надо делать. Вот один из уроков, скорее, как не надо делать, что не надо вводить новую валюту до координации фискальных макроэкономических политик. Вначале нужно договориться и как-то выровнять экономики, выстроить общие принципы экономической политики, общие принципы валютной политики, финансовой. И после этого уже на базе того, что у нас создается такая общая экономика, результатом, таким венцом процесса будет создание единой валюты, а не наоборот. То есть процесс этот очень длинный. Но процесс очень важный. Потому что вот вспомните, что произошло этой весной, особенно для Казахстана. Это была крайне тяжелая ситуация, то есть там реально закрывались предприятия массово, массовая была скупка российских товаров в ближайших областях к России, Казахстану. Почему? Потому что в России курс рубля существенно упал к доллару, Казахстан держал этот курс стабильным − вот результат, результат рассогласования валютных позиций. Соответственно пошел вот этот массовый товарный переток. После этого были попытки вводить дополнительные таможенные барьеры, разные нетарифные ограничения. То есть был, я считаю, нанесен серьезный ущерб интеграционным процессам, которые так сложно выстраивались.

— Мы уже говорили, что экономики стран-участников сейчас не в лучшем состоянии. Насколько все это сказывается на качестве кредитного портфеля?

— Да, вы правы. Конечно, сказывается. Конечно, сказать, что кредитный портфель блестящий, мы живем в общей экономике, и мы не можем изолированно взять только самые какие-то лучшие кусочки. В принципе, у нас сейчас надо будет досоздавать определенные резервы. Но я считаю, примерно у нас позиция такая же, как и у других ведущих банков, то есть где-то уровень резервов будет порядка 9% от балансового портфеля банка.

— Еще вопрос, который крайне актуален сейчас, ввиду последних событий. 1,5 миллиарда долларов ликвидных активов банка инвестированы в американские казначейские бумаги. Не видите ли вы каких-то рисков в связи с делом ЮКОСа? Мы же наблюдали попытки ареста российского имущества за рубежом. Здесь как-то подстраховываетесь, либо вы считаете, что вас это не коснется?

— Мы международная финансовая организация, то есть мы не российское юрлицо. У нас штаб-квартира в Алма-Ате. Ни в каких санкционных списках мы не находимся, на нас открыты лимиты западных банков, к нам постоянно приходят западные банки, предлагают разместиться на внешних рынках. То есть здесь для нас проблема, скорее, в том, что деньги неэффективно используются. Вот сейчас не зарабатываем от того, что вкладываем деньги в казначейские облигации, не зарабатываем ничего и не реализуем нашу задачу, мы не финансируем интересные и важные проекты для экономик наших стран. Поэтому задача сейчас не опасаться дела ЮКОСа. Первоочередная задача — искать проекты, формировать стратегию вместе с акционерами, понимать именно, в каких отраслях, какие проекты и какое нам будет задание − работать с инфраструктурой или скажут: «Хорошо». Для инфраструктуры, допустим, полтора миллиардов долларов мало, но там можно найти хорошие проекты горнодобывающей отрасли. Давайте работать по таким проектам. Хорошие проекты в телекоммуникационных отраслях можно найти. То есть нам нужно сейчас выработать вот этот фокус, отраслевой фокус и заняться серьезной подготовкой проектов для финансирования.

— Ну, что же, я желаю вам успехов в этом поиске хороших проектов и понимания учредителей. Я напоминаю, что сегодня со мной в студии был председатель Правления Евразийского банка развития Дмитрий Панкин.

Телеканал РБК

Смотреть видео

Вернуться к списку