Мода на Россию прошла (Ведомости)

11 февраля 2015 Газета «Ведомости», РФ

«Мода на Россию прошла», — Дмитрий Панкин, председатель правления Евразийского банка развития (ЕАБР)

Почему в Алма-Ате сейчас интереснее, чем в Москве, чего не хватает российской экономике для того, чтобы повторить рывок, сделанный после дефолта 1998 г., и почему голоса России не слышно в «восьмерке» и в «двадцатке», рассказал Дмитрий Панкин

Дмитрий Панкин долгое время работал в Минфине над тем, чтобы российские компании могли занять достойное место на глобальных финансовых площадках. Систему отстроили, научились разговаривать с инвесторами и добиваться хороших условий займов, но все изменилось в один момент, признает Панкин. Сейчас у него новая задача — превратить ЕАБР в сильного международного финансового игрока с охватом стран Шанхайской организации сотрудничества (ШОС). Нужна ревизия проектов, банк обязан изменить стратегию и не должен заниматься всем подряд, считает он: ему нравятся проекты строительства энергетических и транспортных мостов между странами и другие задачи экономической интеграции — это сложно, но интересно. «Время от времени надо менять угол зрения. Интересно посмотреть на те же проблемы не с позиции министерства, а с позиции банка развития, бизнеса, экономики. У меня был опыт таких перемен. И сейчас момент совпал — нужно выстраивать все с другой стороны», — говорит Панкин.

— Неожиданная перемена: вы покидаете Министерство финансов — на прошлой неделе вас избрали председателем правления Евразийского банка развития (ЕАБР). В Минфине вы курировали вопросы внутренних и внешних заимствований и управления госдолгом. Ваш уход из министерства связан с тем, что международные рынки закрылись для России — нашей стране там нечего делать?

— Закрылись, наверное, слишком жесткое слово, но на самом деле реального эффекта от нашей работы практически нет — нет ни интересных проектов, ни новых тем. В итоге работа на международном рынке сейчас сводится к дежурным визитам и номинальному общению. В «восьмерке» нас уже не ждут, мало кто прислушивается к нашей позиции по международным финансовым вопросам в рамках «двадцатки». Европейский банк реконструкции и развития сейчас с Россией не работает: принято решение о закрытии проектов, фактически приостановил деятельность и Всемирный банк. Вести работу с международными банками по инвестиционным проектам бессмысленно.

— Есть ощущение, что все успехи России на международном финансовом рынке, которые были достигнуты за последние годы, сошли на нет?

— Нет, не сошли на нет. Финансовая система выстроена, отлажена система работы с инвесторами, выстроены процедуры. Просто нет инвесторов.

— Получается, вам не с кем работать на мировом финансовом рынке?

— На классическом международном финансовом рынке не очень интересно.

— Но некоторые российские компании надеются вернуться на западные рынки. «Лукойл» заявил о том, что будет возвращаться на рынок еврооблигаций, поскольку внутри страны условия займов невыносимые. Возможно, другие компании попробуют вернуться на рынок: там надо присутствовать. Или такие попытки сейчас делать бессмысленно?

— Смысл присутствовать есть всегда, но вопрос — какой ценой. За долгие годы России удалось выстроить систему работы с международными инвесторами, мы научились проводить размещения на мировых рынках и работать с инвесторами, было много интересных проектов, сейчас возможностей взять деньги по приемлемой ставке очень мало.

— В Евразийском банке развития открылись более интересные возможности?

— ЕАБР — это международная финансовая организация, акционерами банка являются шесть стран — Россия, Армения, Белоруссия, Казахстан, Киргизия и Таджикистан, ведутся переговоры о расширении состава учредителей.

— С кем ведутся переговоры?

— С теми, кому интересно работать в этом регионе. Был вариант трансформации Евразийского банка развития в банк стран ШОС, но возник целый ряд сложностей, связанных с таким проектом.

— Какие сложности?

— Некоторые страны поддерживают эту идею, некоторые — выступают против.

— Кто против?

— Узбекистан и Киргизия не хотят трансформировать ЕАБР в банк ШОС: они считают, что должен быть независимый банк ШОС на их территории. Узбекистан считает, что банк должен располагаться в Ташкенте, Киргизия настаивает на том, что он должен быть в Бишкеке.

— Ведутся переговоры с КНР и Индией о вхождении в капитал банка?

— Пока сказать не могу, но передо мной стоит задача расширения круга учредителей.

— То есть вам поставлена задача повышения статуса ЕАБР — банка международного уровня с охватом стран — членов ШОС? Это амбициозная задача.

— Это интересная задача.

— Для многих ЕАБР — загадочная структура, своего рода кондуит, его мало кто знает. Вы известный на финансовом рынке человек. Будете повышать капитализацию банка своей репутацией?

— Просто какой-то банк никому не интересен.

— У вас есть понимание, как выстроить из ЕАБР банк действительно международного уровня? Ваш опыт работы и связи могут облегчить эту задачу?

— Естественно, контакты есть, это поможет. Были проведены предварительные переговоры — мы не начинаем с чистого листа.

— Вы изучили портфель проектов ЕАБР — поняли, что нужно изменить?

— Нужно менять стратегию. Банк не сможет развиваться, занимаясь всем подряд.

— Слишком много непонятных проектов?

— У меня вызывает вопрос большое разнообразие проектов: там и зерно, и строительство отелей и офисов — как-то все хаотично.

— У вас есть вопрос, как появились в банке те или иные проекты?

— Как они появились, в принципе, понятно: есть подразделение, которое отвечает за отбор проектов. Вопрос — что сейчас с ними делать. Нужна ревизия инвестиционного портфеля: нужно понять логику присутствия того или иного проекта и упорядочить их структуру.

— Присутствие каких проектов вам кажется странным?

— Я не уверен, нужны ли проекты по зерну. Говорят, нужны, но тогда вопрос: не могут ли такими проектами заниматься другие банки и почему там обязательно присутствие банка развития? Непонятно, почему с участием банка идет строительство отеля в Белоруссии.

— Может, в Минске как раз отеля и не хватало, там же много гостиниц еще советских времен.

— Может. Но ни один коммерческий банк не мог войти в проект и его профинансировать, и заниматься проектом способен только международный банк развития? Не знаю. Поговорим, посмотрим.

— Непонятные проекты будете резать?

— Я не могу сказать, что у меня есть жесткое убеждение, что от того или иного проекта следует избавиться: просто надо разбираться, чтобы вынести квалифицированное суждение.

— Если найдете странный, очевидно невыгодный проект, что вы с ним будете делать?

— Заведомо убыточных проектов в портфеле банка быть не должно — все они изначально более или менее рентабельны. Но есть проекты, которые стали проблемными в процессе реализации, здесь потребуются меры.

— Есть случаи, когда хорошие проекты превратились в балласт?

— Да, например, проект по производству микрочипов, который реализовывался совместно с «Роснано», Сбербанком и ВЭБом. Все было просчитано, на бумаге все выглядело хорошо, но, пока велось строительство, на рынок вышло несколько китайских заводов с аналогичными чипами, но более продвинутого уровня и с более низкими издержками производства. Завод оказался просто не нужен: его дешевле было закрыть, поскольку запуск производства сгенерировал бы лишь убыток. Пробовали найти выход, но в конце концов проект закрыли.

— А какие проекты вам нравятся?

— Казахстан будет строить энергетический мост: речь идет о поставках электроэнергии в Китай, автомобильная дорога Китай — Казахстан — Россия. Такого типа проекты интересны. Есть еще один проект — переброска электроэнергии через Афганистан и Пакистан, очень непростой, но серьезный проект, в нем участвует Всемирный банк.

— А поучаствовать в геополитических проектах строительства нефтегазопроводов вам было бы интересно?

— Это вопрос, надо смотреть. Но в первую очередь речь идет об электроэнергетике.

— У РЖД была идея строительства железной дороги в страны Персидского залива. Интересно было бы для вас поучаствовать в таком проекте?

— Такие проекты не входят в наш мандат, поскольку они лежат за пределами стран — акционеров банка.

— Может банк стать якорным инвестором для привлечения зарубежных инвесторов в масштабные проекты — наподобие строительства керченского моста?

— Самое главное — чтобы мост шел поперек, а не вдоль (смеется). Наверное, будет можно. Интерес к инфраструктурным проектам есть, но сейчас от лица международной финансовой организации работать легче. С Европой и США мы сейчас не работаем. Можно поискать альтернативные источники финансирования, например суверенные фонды, но сейчас и это очень непросто.

— Проблемы из-за санкций?

— Дело не только в санкциях. У крупных международных финансовых игроков меняется оценка риска. Банки задавлены новыми нормативными требованиями по ликвидности, например «Базель III», сейчас уже другой подход к риску и надежности инвестиций. Инвесторы стремятся минимизировать свои риски в отношении всех развивающихся рынков.

— А как же пресловутый разворот на Восток? Некоторые уверяют, что мы будем работать с Сингапуром.

— Это некоторая утопия: международные финансовые рынки взаимосвязаны. На азиатских рынках все сложнее: не было опыта работы, другое регулирование, да и совсем другой менталитет.

— Получается, Россия ушла с традиционного западного рынка, а на азиатские так и не вышла?

— Новые рынки нужно осваивать — на это требуется время и над этим нужно кропотливо работать, просто так ничего ниоткуда не появляется. Именно поэтому мне и интересно будет поработать в международной финансовой организации.

— Получается, санкции — дополнительный фактор повышения конкурентоспособности ЕАБР на мировом рынке?

— Появились дополнительные возможности, которые мы обязаны использовать.

— А конкуренции с РФПИ у вас не возникнет?

— По проектам? Вряд ли, скорее надо говорить о взаимодействии.

— Сейчас же идет борьба не за проекты, а за финансирование — где найти деньги на всю эту инфраструктуру.

— Очень много проблем с финансированием. Это правда.

— Оптимисты в правительстве и в бизнесе считают, что санкции против России — это ненадолго, но некоторые уверены, что мы отрезаны надолго. Вы как считаете?

— Санкции точно не на полгода. Да и без них ситуация очень тяжелая.

— Это чувствуется в разговорах с западными коллегами?

— Чувствуется.

— Это отсутствие интереса или ощущается негатив, неприятие страны?

— Есть и такой момент. Инвесторы смотрели на рублевые инвестиции как на нефтяной аналог, но, когда нефтяные цены низкие, им инвестировать неинтересно.

— Российские чиновники советовали экспортерам увеличивать расчеты в рублях и отказываться от долларов, если речь идет о сделках со странами Азии. В условиях санкций у ЕАБР есть ли задача расширять рублевую территорию — например, увеличивать расчеты в рублях между странами — учредителями ЕАБР?

— Это другая тема и задача. В первую очередь речь идет о реализации инвестпроектов в странах, которыми учрежден ЕАБР.

— Может ли банк быть агентом в выстраивании политической задачи по укреплению статуса рубля на мировом рынке?

— Может, но такой задачи пока не стоит. Сейчас речь идет о выстраивании интересных проектов в регионе работы ЕАБР — в инфраструктуре, энергетике, на транспорте.

— Вам нужно искать проекты или все-таки деньги для их реализации?

— И то и другое.

— Что является приоритетом ЕАБР — рентабельность проектов и прибыль или развитие инфраструктуры для повышения взаимосвязанности экономик региона — своего рода политическая задача?

— Как и любой банк развития, ЕАБР не должен быть дотационным и должен быть самоокупаемым. Но одновременно ставилась задача развивать инфраструктурные проекты в регионе, в первую очередь в энергетике и транспорте.

— То есть вы не планируете выходить за границы региона, где находятся учредители банка?

— Пока не будем выходить: и здесь проблем много. Конечно, можно поставить много задач и расширить территориальный охват и заняться всем — вплоть до борьбы с бедностью в странах Африки, но надо реально смотреть на вещи и понимать, что банк способен сделать на нынешнем этапе, а что — нет.

— Китай со временем войдет в ЕАБР?

— Это вопрос к Китаю — интересно им или нет — и вопрос к учредителям банка, как они видят партнерство.

— Но если у ЕАБР есть амбиции стать международным банком, наверное, постсоветского пространства будет недостаточно и без Китая не обойтись.

— Амбиции есть. Но надо выстраивать стратегию, вести переговоры со всеми потенциальными участниками.

— Вам, наверное, было бы интересно поработать над тем, чтобы в число акционеров вошли сильные игроки.

— Мне было бы интересно.

— Вам такую задачу поставят?

— Уже поставили.

— Кто принимал решение о вашем назначении?

— Председателя правления избирает совет Евразийского банка развития, в котором у России две трети голосов, представляет кандидатуру на эту должность Министерство финансов по соответствующей директиве правительства.

— У банка разношерстные акционеры: Россия, Казахстан, Армения, Белоруссия, Киргизия. Вы уже выяснили, что хотят акционеры?

— У меня есть общее представление, чего они хотят добиться, но нужно проводить с ними консультации и переговоры.

— Отношение к России со стороны международного сообщества сейчас не напоминает вам ситуацию после дефолта 1998 г.?

— Я хорошо помню 1998 год. Россия была вычеркнута из списка цивилизованных стран. Мы понимали, что так не поступают, что с нами долго никто не будет разговаривать. Тогда казалось, что возвращение на мировой рынок займет не меньше 10-15 лет. Но все в итоге оказалось не так пессимистично: прошло 3-4 года — и мы стали восстанавливать утраченные позиции.

— Сейчас ощущение такое же — с нами никто не будет разговаривать 10-15 лет?

— Трудно сказать. Неопределенность велика. Я только могу сказать, какие тогда существовали опасения — и как оказалось. Всегда легко рассуждать про прошлое. Но никогда не знаешь, как будут развиваться события.

— России сравнительно быстро удалось выйти из кризиса 1998 г. Такое может повториться?

— Тогда было больше движухи: все начали шевелиться, активно пошли проекты по импортозамещению. Кризис 1998 г. дал сильный толчок — сможем ли мы добиться того же эффекта на этот раз?

— Но сейчас вроде движухи много: на каждом углу говорят об импортозамещении, о масштабных антикризисных мерах.

— Хороших и правильных слов много.

— Стали громче предупреждения рейтинговых агентств о дефолте России. При таком низком уровне долга разве есть такие риски?

— Госдолг — минимальный, резервы — значительные. В рейтинговых агентствах опасаются, что государство возьмет на себя долги госкомпаний, тогда могут возникнуть проблемы с обслуживанием долга.

— Есть такая опасность? Вам же в Минфине явно виднее.

— До этого не дойдет: финансовая политика здравая, и главное — аргументы Минфина слушают.

— Во время кризиса всегда встает вопрос об увеличении полномочий регуляторов и оптимизации бюрократических структур. Россию критикуют за то, что слишком разросся госсектор. Но вроде правительство заговорило о том, что будет активно сливать структуры, переподчинять их.

— Этот вопрос не в моей компетенции, но известен закон Паркинсона: все бюрократические структуры имеют свойство разрастаться вне зависимости от того, что с ними делают — делят или объединяют.

— Есть опасения, что конфликт на Украине затянется на долгое время. Если все будет развиваться по этому сценарию, изоляция России будет расти?

— Нарастать больше некуда: Россия и так не работает на мировом рынке капитала. Мы отрезаны от инвестиционного финансирования. Я надеюсь, что удастся разрешить конфликт.

— Что сейчас важнее в оценке потенциала России для инвестиционного сообщества — политика на Украине, существование санкций или что-то другое?

— Очень много факторов, в их числе — нефтяные цены. Если нефтяные цены вернутся к $100, все восстановится быстрее, у инвесторов будет больше стимулов возвращаться на этот рынок. Но никто не знает: может, цена вернется, может, не вернется. Если цены на этом уровне задержатся надолго, это затормозит восстановление: не столь интересно работать на таком рынке.

— Что важнее для восстановления имиджа России в инвестиционном сообществе: разрешение конфликта на Украине или цены на нефть?

— И то и другое.

— А что весомее — политический фактор?

— Если даже убрать политический фактор, с нынешними ценами на нефть и такой структурой экономики вряд ли можно ожидать всплеска интереса и инвестиционного бума. Или если, например, нефтяные цены вырастут, но конфликт не будет разрешен, не будет интереса.

— Из-за политики Россия ушла из фокуса интереса инвесторов, который наблюдался к странам БРИКС и вообще развивающимся рынкам?

— В целом на рынке идет переоценка. Развивающиеся страны раньше были очень модной темой, но сейчас инвесторы возвращаются на развитые рынки, а по отношению к развивающимся рынкам идет селекция: Китай интересен, Индия интересна, Бразилия не интересна, Россия не интересна.

— Действительно идеальный момент для ухода из Минфина.

— Мода на Россию прошла, к сожалению.

— А у вас где будет располагаться рабочее место?

— В Алма-Ате.

— Там есть движуха?

— Полечу посмотрю. Потом расскажу.

— Но говорят, что именно санкции сыграли на ускорение евразийской интеграции и сближение Москвы с лидерами постсоветского пространства.

— В чем-то санкции помогают, но они рождают и множество проблем, как это, например, получилось с продовольственным импортом из Белоруссии.

— С Казахстаном сложно работать?

— Премьер Карим Масимов (председатель совета ЕАБР. — «Ведомости») — интересный, неординарный человек. Очень интересно поработать с таким председателем совета.

— Но это другая экономика, среда. Не пугает?

— Не пугает, интересно. И вообще, полезно посмотреть на те же вещи с другого ракурса.

— И желательно из другого региона.

— Конечно, чемодан — вокзал — Алма-Ата. Посмотрим.

Вернуться к списку