Интеграция в приоритете (Эксперт. Северо-Запад)

14 января 2016 Журнал «Эксперт. Северо-Запад», РФ

С наступлением 2016 года исполнился год с момента образования Евразийского экономического союза (ЕАЭС), членами которого являются Россия, Беларусь, Казахстан, Армения и Кыргызстан. Для участников интеграционного объединения минувший год выдался непростым. За обрушением цен на нефть и девальвацией рубля последовало ослабление валют экономических партнеров России — Беларуси и Казахстана. По оценке председателя коллегии Евразийской экономической комиссии Виктора Христенко, объем взаимной торговли между странами ЕАЭС потерял 25 %, внешней торговли с третьими странами — 35 %. Председатель правления Евразийского банка развития (создан для укрепления торгово-экономических связей на евразийском пространстве) Дмитрий Панкин, занявший этот пост в прошлом году, убежден, что негативный фон вовсе не означает, что на евразийской интеграции можно ставить крест. О том, почему интеграционные объединения являются залогом конкурентоспособности и каковы перспективы создания единого финансового рынка ЕАЭС Дмитрий Панкин рассказал в интервью «Эксперту С-З».

— Члены ЕАЭС после девальвации национальных валют и падения цен на нефть стали более склонны к объединению? Или теперь каждый сам за себя?

— Я бы не делал связи между ценой на нефть, девальвацией и интеграцией. Колебания цены на нефть, курса валют всегда были, но интеграционную притягательность определяют не они. Мы должны говорить о более долгосрочных тенденциях, связанных с потребностью в разделении труда между странами, инфраструктуре, необходимости в расширении рынков. Сейчас в международном разделении труда ни одна страна не может быть конкурентоспособной отдельно от других. Мы видим европейское экономическое сообщество, Транстихоокеанское партнерство, Таможенный союз. Такие объединения имеют долгосрочную конкурентоспособность в международной экономике.

— А на деятельности Евразийского банка развития (ЕАБР) девальвация валют сказалась? Все-таки Россия и Казахстан — основные акционеры банка.

— Исторически мы приняли решение, что капитал ЕАБР и Евразийского фонда стабилизации и развития будет в долларах. В связи с этим в период кризиса перед нами открылись новые возможности по финансированию локальных проектов, хотя стало сложнее найти заемщиков, которые согласились бы взять кредит и смогли бы его потом вернуть в валюте. Сейчас мы ищем именно те проекты, которые генерируют отдачу в долларах, евро, и с этим есть трудности.

— Будет ли ЕАБР специализироваться только на вложениях в инфраструктурные проекты, о чем говорилось ранее? И возможна ли такая специализация ЕАБР без докапитализации банка?

— Как классический банк развития, мы предложили нашим акционерам сконцентрироваться на инфраструктурных проектах. Но в этом случае потребуется существенная докапитализация банка. С капиталом в 1,5 млрд долл. в крупных инфраструктурных проектах нам делать нечего. Допустим, дорога из Китая в Западную Европу потребует инвестиций в десятки миллиардов долларов. Но при нынешних бюджетных ограничениях ни Россия, ни Казахстан не могут пойти на столь существенную докапитализацию банка. Поэтому крупными инфраструктурными проектами мы можем заниматься только в достаточно ограниченном виде. Для этого банку потребуется примерно 10 млрд долл. В этом случае мы будем готовы финансировать крупные дорожные и энергетические проекты.

— То есть сейчас ваш профиль не исчерпывается только инфраструктурой?

— Естественно. Акционеры назвали нашим основным приоритетом проекты, имеющие интеграционный эффект. В них должны пересекаться интересы ряда стран ЕАЭС и происходить создание цепочки добавленной стоимости. Грубо говоря, это когда шасси делается в России, мотор прикручивается в Беларуси, а кузов — в Казахстане, после чего готовый продукт поставляется на внешний рынок.

Для нас важнейший критерий состоит в том, что добавленная стоимость создается в разных странах. Это не обязательно инфраструктура. Это может быть и промышленное производство, химическая продукция. Главное — чтобы в проекте участвовали несколько стран.

— Видите ли вы на Северо-Западе перспективные проекты, которые отвечали бы интеграционной логике?

— Сложность Питера в том, что здесь труднее найти проекты с пересечением интересов стран, входящих в ЕАЭС. Хотя у нас были интересные проекты на Северо-Западе, которые встраивались в инфраструктурную логику. Это реконструкция Пулково, развитие Западного скоростного диаметра. Эти проекты были важны с точки зрения отработки механизма государственно-частного партнерства, взаимодействия с другими банками развития.

— Один из проектов, который может пройти через Северо-Запад, — транспортный коридор Китай —Западная Европа.

— По идее да. Реализация таких проектов в регионе возможна, и в этих проектах были бы заинтересованы все страны — участницы нашего банка.

— Является ли ЕАБР конкурентом Азиатского банка инфраструктурного развития в борьбе за проекты?

— Потребности во вложениях настолько велики, что места хватит всем. И Азиатскому банку инфраструктурных инвестиций, и Азиатскому банку развития, и Мировому банку, и нашему банку. Вместе с тем идей, как потратить деньги, много, а готовых, проработанных инвестиционных проектов, в которых был бы понятен возврат инвестиций, просчитаны все риски, очень мало. И за эти проекты будет достаточно сильная конкурентная борьба между банками.

Сейчас основная проблема — дефицит качественных проработанных проектов. И дело не в том, что не хватает людей, которые все просчитают. Просто в условиях текущего инвестиционного климата сложно достичь результата какой-либо инвестиционной деятельности. В этом плане необходимо просчитывать рынки, доказывать прибыльность и устойчивость к внешним шокам.

— Существует вероятность, что на базе ЕАБР будет образован банк ШОС, или от этой идеи окончательно отказались?

— По поводу банка ШОС было очень много разговоров. Идея создания банка продвигалась Узбекистаном, Кыргызстаном, Таджикистаном, которым просто не хватало ресурсов и хотелось иметь как можно больше банков, которые давали бы им деньги. Инициатором создания банка ШОС был и Китай, которому важно было найти применение своим огромным валютным ресурсам и сформировать систему использования этих ресурсов. Во многом Китай реализовал свои пожелания путем создания Азиатского банка инфраструктурных инвестиций. На мой взгляд, после этого идея банка ШОС отошла на второй план. Хотя формально ее никто не снимал и в документах ШОС отмечается необходимость продолжать работу над созданием банка.

— Какая ситуация с проблемной задолженностью в вашем банке? Существенно ли она выросла?

— Проблемная задолженность возникла не в этом году, просто все тайное стало явным. Она отражает ту картину, которая была в банке раньше. Сейчас, с приходом нового менеджмента, мы посмотрели на реальное состояние дел по проектам. У нас уровень проблемной задолженности составляет примерно 10 %, и в общем-то это не сильно отличается от других банков. По банковской системе России средний уровень проблемной задолженности составляет 8 %, в Казахстане — 12 %.

— Стал ли банк более консервативно подходить к анализу проектов?

— Конечно, подход к работе с проектами необходимо пересмотреть, учитывая все риски и процесс принятия решений по проектам. Просмотрев проблемные проекты, мы отметили, что многие риски были понятны заранее и отмечались рисковиками банка, но не были учтены при принятии решений правлением.

— В какой перспективе возможно формирование общего финансового рынка для стран ЕАЭС?

— Сейчас понятно, что необходимо координировать вопросы финансового надзора, банковского надзора, банковского регулирования. Должны применяться идентичные правила работы банков на территории ЕАЭС, требования к надзору за страховыми компаниями. Такое понимание есть, и в этом направлении намечено создание общего надзорного пространства. Гораздо сложнее с координацией макроэкономической политики, денежной политики. Если в России действует режим плавающего валютного курса, то это ведет к тому, что и Казахстан, и Беларусь держать фиксированный курс национальной валюты не могут. Объективно это заставляет всех переходить к единым принципам денежно-кредитного регулирования.

— Является ли создание единой валюты обязательным условием интеграции? И в какой перспективе это может произойти?

— ЕС шел к единой валюте несколько десятилетий. Интеграционные процессы начинались еще в 1950-е годы. Сначала складывалось единое таможенное пространство, потом была введена координация колебаний национальных валют по отношению друг к другу, координация валютно-денежных политик. Затем появилась общая расчетная единица. И только через четыре десятилетия интеграционного процесса в ЕС пришли к введению единой валюты. Это было завершающим элементом очень длительного и сложного процесса. В будущем я бы не исключал появления единой валюты на уровне ЕАЭС, но и не ставил бы задачу ускорить этот процесс.

— Стоит ли на повестке дня вопрос принятия новых участников в ЕАЭС?

— Понятно, что ЕАЭС не ограничен нынешним кругом участников. Есть разный статус: наблюдатель, партнер. Ряд стран просто заинтересованы в установлении прочных экономических и торговых отношений. Мне кажется, процесс приема новых членов будет идти, но, используя опыт ЕС, здесь важно не забегать вперед. В погоне за расширением в ЕС принимали такие страны, как Греция, которые по уровню развития экономической и политической систем не были готовы к ограничениям и стандартам ЕС в области финансовой политики. В результате такой политики ЕС оказался на грани распада. Поэтому очень важно, чтобы процесс приема новых членов был не самоцелью, а развивался вместе с усилением координации и не приводил к созданию облегченных, исключительных условий вступления в ЕАЭС.

— То есть пока говорить о том, что какая-то страна в ближайшее время вступит в ЕАЭС, преждевременно?

— Мы можем говорить, что конкретные страны заинтересованы в сближении, но говорить о том, что существует какой-то график приема новых членов, конечно, нельзя.

— Одно время обсуждалась возможность, что ЕАБР получит функции по поддержке экспорта. Этот вопрос еще актуален?

— Эта тема действительно обсуждалась. В частности, Евразийская комиссия высказывалась, что банк должен более активно заниматься поддержкой экспорта стран ЕАЭС. Проблема в том, что у каждой из стран есть своя система поддержки экспорта. Вместе с тем сказать, что существующие институты закрывают потребности экспорта внутри ЕАЭС, сложно. Думаю, наша задача должна быть скорее в финансировании интеграционных проектов.

— Учитывается ли экспортный потенциал при рассмотрении проектов?

— Наша задача не столько в том, чтобы поддерживать экспорт, сколько в том, чтобы поддержать проекты, где есть цепочка добавленной стоимости, в том числе с учетом экспортного потенциала. Для нас важно, чтобы не просто производили товар в России, а потом продавали в Казахстане. Необходимо, чтобы товар создавался в процессе производственной кооперации, например, России, Казахстана и Беларуси.

— Согласны ли вы с тем, что в конечном счете необходимо ориентироваться на экспорт, а не на импортозамещение?

— Я бы с этим согласился. Важнее создать конкурентоспособное на мировом рынке производство. Важно не столько импортозамещение, сколько создание продукта, который может пользоваться успехом на внешнем рынке и реализовываться как внутри страны, так и вне ее.


Вернуться к списку