Наши конкуренты в РФ — не международные институты развития, а коммерческие банки, они же и партнеры (ИА Интерфакс)

13 февраля 2017 ИА Интерфакс, РФ

— ЕАБР в 2016 году получил $160 млн прибыли. Основную часть прибыли обеспечило восстановление резервов?

— Первое и основное — это восстановление резервов. Мы получили госгарантию Белоруссии по БелАЗу, и это дало нам плюс $60 млн в прибыль. Остальные два фактора дали нам еще примерно по $50 млн. В частности, мы сократили операционные расходы на 40% по отношению к плану, то есть, снизили зарплаты, численность персонала, оказались от аренды некоторых помещений, уменьшили консультационные затраты, прошлись по всем избыточным расходам. И третий блок — мы существенно повысили эффективность работы казначейства. В управлении казначейства — порядка $1,5 млрд, в плане была заложена доходность по этому портфелю в размере 2,5—2,7%, а мы вышли на цифру под 5% доходности.

— За счет чего?

— Мы изменили модель. Вышли из US Treasures, больше стали вкладываться в бумаги с российским и казахстанским рисками. У нас было много интересных операций. Допустим, занимали в евро, размещали в доллары. Работали на рынке тенге, эффективны были валютные операции.

— А сократили вложения в US Treasures из-за ожидания снижения их доходности?

— Да, из-за доходности и ожидания повышения процентных ставок. Из бумаг, по которым мы ожидали, что они пойдут вниз в цене, выходили и вкладывались в другие.

— Вы сказали, что сократили персонал. Насколько уменьшился штат за год?

— Персонал сократился процентов на пять, стало 250 сотрудников и сократили зарплаты.

— Каких финансовых результатов банк хочет добиться в 2017 году? Какую прибыль получить?

— Нам важно, чтобы банк был в плюсе, но для всех банков развития прибыль — это не самое главное. Наша основная задача на 2017 год — наращивание инвестиционного портфеля. По прибыли в плане заложено $30 млн, но, думаю, что результат будет существенно больше. Как в 2016 году, $160 млн, наверное, не будет. За январь у нас $7 млн прибыли.

— Вы не ждете, что будет в этом году существенное восстановление резервов? Остались проблемные кредиты?

— У нас есть крупные проблемные кредиты, где мы пытаемся вернуть деньги. Вот, например, по ЛПК Партнер-Томск задолженность со всеми штрафными санкциями и процентами — порядка $90 млн, около 6 млрд рублей. Чистая задолженность без штрафов — примерно 4 млрд рублей. Мы подали иски в суд к заемщику и поручителям.

И второй самый серьезный проблемный кредит — это крупнейший зерновой холдинг Казахстана «Иволга». Там невозврат порядка $60 млн, а основной долг плюс проценты и штрафы — около $100 млн. Мы также подаем иски и к его основному бенефициару Василию Розинову, пытаемся обратить взыскание на заложенные права аренды 200 тыс. га земли, зерно в элеваторе, хотя по факту оказалось, что заложенного зерна нет. Надеемся, что сможем (взыскать — прим. ИФ).

— Если вы получите эти непрофильные активы, что с ними будете делать? В кризис продать их сложно...

— Отправим сотрудников банка на сельхозработы (смеется). Естественно, будем искать, как их реализовать. Наша задача — законными путями вернуть деньги. Обратить взыскание и продать.

— У банка остались непрофильные активы, полученные в рамках работы с проблемой задолженностью?

— Нет. Были в Таджикистане и Киргизии объекты. Вышло так, что мы получили их в собственность, потом сдали в аренду этим же инициаторам проекта. Там небольшие цифры, несколько миллионов долларов.

— Вы сказали, что у вас основная задача — наращивать инвестиционный портфель. По стратегии в этом году вам предстоит увеличить его больше, чем на 50% — до $3,3 млрд. За счет чего?

— Мы переформатировали работу коллектива, пришли новые профессионалы в проектные группы. На рассмотрении сейчас находится проектов на общую сумму $3,3 млрд. Доля участия ЕАБР в них составляет примерно $1,2 млрд. Понятно, что не все они будут профинансированы, но многие останутся в нашем активе.

— А ресурсной базы вам хватит? За счет каких источников планируете наращивать портфель?

— ЕАБР хорошо капитализирован. Капитал составляет примерно $1,7 млрд, и он равен балансовому портфелю. Мы можем легко сделать соотношение капитала к портфелю 1:2, ресурсы есть. Проблема в том, что у нас валютные ресурсы — и капитал, и ликвидность в валюте. Мы могли бы выйти на рынок и еще разместиться в евробондах. Но спроса на финансирование в долларах или в евро нет, трудно найти такие проекты. Больше проектов в рублях и тенге.

Самое важное для нас сейчас — определиться с фондированием в тенге. До Нового года мы получили кредитную линию от Нацбанка Казахстана в 17 млрд тенге (это примерно $50 млн). Они нам согласовали еще 10 млрд тенге фондирования через Нацбанк, а дальше мы будем размещать облигации на рынке. Так что мы планируем весной выйти на рынок с облигациями в тенге.

— Каким объемом?

— Думаю, порядка $100-150 млн, это будет 30-40 млрд тенге.

— А на российский рынок рублевых облигаций вы собираетесь в этом году выходить?

— Если хорошо пойдут проекты, да, нам надо будет выходить. Сейчас мы часто берем рубли по свопам, то есть закладываем валюту, привлекаем рубли. Это получается дешевле, чем размещать облигации. Если бы мы размещали облигации, ставка была бы 9,5% (по трех-пятилетним бумагам), а по свопам мы получаем ресурс по ставке ниже 9%. Пока текущие потребности закрываем.

— У вас сейчас на рассмотрении есть проекты по финансированию в рублях, которые потребуют выхода на российский рынок?

— Да. У нас большие проекты. Например, третий участок ЦКАДа, там синдикат банков. Мы может предоставить порядка 9 млрд рублей.

— Какую сумму примерно потребуется занять на российском рынке облигаций? Или вы будете смотреть конкретно под проект?

— Может быть, сможем профондировать и через свопы. Дальше будем смотреть, какова ситуация с рублевой ликвидностью. Может быть, будем выходить на рынок облигаций.

— Еврооблигации вам не интересны?

— Пока нет. Сейчас у нас избыток долларов, а новых долларовых проектов пока нет. Но не исключена возможность размещения в долларах и потом их конвертация по свопам.

— А как вы, будучи участником валютного рынка, относитесь к операциям Минфина по покупке валюты, которые в среднесрочной перспективе должны в том числе обеспечить сбалансированность курса рубля?

— Не стал бы утверждать, что у Минфина цель — достичь сбалансированности рубля. Цель Минфина — стабильность госбюджета. Здесь прямая логика: если цена на нефть сейчас $55 за баррель, а бюджет сформирован исходя из $40 за баррель, то появляются определенные дополнительные доходы. Для Минфина важно балансировать бюджет и избежать бюджетных шоков в случае падения нефтяных цен.

— Некоторые аналитики полагают, что это пролоббировали российские экспортеры, им это выгодно, они выручку в валюте получают. По сути, операции по покупке валюты сдерживают укрепление рубля...

— Будет или не будет сдерживание укрепления рубля — это зона ответственности Центрального банка. Минфин же не сам выходит, он дает поручение ЦБ. Центральный банк, при желании, своими операциями может стерилизовать влияние закупок Минфина.

— Они заявили, что операции будут проходить на рынке...

— Да, заявили. ЦБ же не только операции Минфина выполняет, но и свои операции проводит. ЦБ может выполнять операции Минфина, но при этом отказаться от каких-то своих планов по покупке валюты. Здесь ключевой вопрос — это позиция ЦБ.

— Давайте вернемся к проектам, которые находятся на рассмотрении. Можно ли ждать по каким-то из них сделок в ближайшее время?

— По ЦКАД мы планируем до марта подписать соглашение, закрыть сделку. По Белопорожским ГЭС тоже планируем подписать ближайшие месяц-два. Также в первом квартале хотим закрыть сделку по модернизации водоканала Санкт-Петербурга. Также ведем активную работу по проекту «Разрез «Богатырь» и медно-цинковое месторождение «Кундызды» в Казахстане . Но там точные сроки назвать сложнее.

— Вы сказали, что с капиталом у ЕАБР нет проблем. Насколько остро тогда стоит ситуация с вхождением других стран в капитал банка? Или это больше репутационный момент? Есть ли в этом необходимость?

— Вопрос остро не стоит. Стратегически это было бы правильно и интересно со многих точек зрения. Это политический аспект и развитие интеграционных процессов на евразийском пространстве. Одно дело, когда страна входит в ЕврАзЭс, это политический шаг, общие таможенные режимы, согласование нетарифных барьеров. Это требует высокого уровня интеграции и серьезных политических решений. Вхождение в банк является более мягким вариантом, это просто совместное участие в финансировании проектов. Соответственно надо смотреть проекты с участием компаний этой страны на территории России и Казахстана. Второе, приход страны с более высоким рейтингом — Южной Кореи, Сингапура, может повысить и наш рейтинг. Мы сможем привлекать на рынке под более интересные ставки. Но пока конкретных договоренностей, «дорожной карты» нет.

— Это не перспектива ближайшего времени?

— Не этого года точно, а вот через два-три года — реально.

— А какую из стран вы в первую очередь хотели бы видеть? Может, наметились какие-то проекты?

— Мы провели анализ и посмотрели, кто из других стран хотел бы войти к нам в акционеры. Мы проанализировали торговые, инвестиционные потоки, сформировалось порядка 12 стран, которым потенциально было бы интересно поучаствовать в банке. Это Южная Корея, Индия, Иран, Япония, Турция. Из европейских стран — Финляндия, у нее большие товарные потоки, инвестпроекты в России, в Белоруссии. Правда, с Финляндией, как со страной ЕС, это вряд ли будет сейчас возможно. Больше надежд на такие страны, как Южная Корея, Сингапур, Япония, Индия.

— А в странах присутствия вы ощущаете конкуренцию с другими банками развития?

— К примеру, Кыргызстан буквально «наводнен» деньгами и международными финансовыми институтами. Там ограниченное количество проектов, явно чувствуется избыток средств международных банков развития. По другим странам. Армения сейчас принимает решение ограничить бюджетный дефицит, сократить займы у международных организаций. Там не так много проектов, которые можно кредитовать. В России конкурировать не с кем, потому что ни Всемирный банк, ни Европейский банк реконструкции и развития сейчас новых проектов не рассматривают.

— Ощущаете ли конкуренцию с национальными банками развития? Например, с Внешэкономбанком, который недавно поменял стратегию и намерен переориентировать направления деятельности...

— Скорее, речь о коммерческих банках. Не столько конкуренция, сколько сотрудничество. Например, ЦКАД. В финансировании этого проекта планируют принимать участие Газпромбанк, Сбербанк и мы. Общая сумма заемного финансирования порядка 40 млрд рублей. Проект большой, поэтому одному банку было бы тяжело и рискованно в нем участвовать.

Если говорить именно о конкуренции, то не только с ВЭБом, но и со Сбербанком, у них денег больше, ставки низкие. Но опять же подчеркну: с одной стороны — конкурент, с другой, если большой проект, мы можем делить риски. При этом часто коммерческим банкам важно, помимо кредита, предоставить еще полный пакет расчетно—кассовых банковских услуг. Нам же этого не надо, мы вполне можем работать с другими коммерческими банками.

— А в Казахстане? Там тоже свой банк развития...

— В Казахстане примерно такая же ситуация. Есть проекты, которые мы хотели бы профинансировать, но Банк развития Казахстана дал лучшие условия. В других случаях мы вместе рассматриваем и делим риск. С ЕБРР нам интересно работать по Казахстану, сейчас смотрим возможности совместной работы по проектам.

— ЕАБР с 1 ноября 2016 года стал маркет-мейкером по паре российский рубль/тенге. Объемы по инструменту пока небольшие?

— У нас есть средства в тенге и в рублях. Мы посмотрели, что на рынке спрэды очень высокие, если кто—то хочет поменять. Спрос определенный есть на эти конверсионные операции, мы стали котировать пару рубль-тенге на казахстанской и российской биржах. Объем операций небольшой. Для банка развития это нетипично, но поскольку интересно для финансовых рынков евразийских стран, перспективы обмена между национальными валютами есть. Сейчас пара рубль-тенге наиболее ликвидна, дальше посмотрим с армянским драмом к российскому рублю, белорусским рублем к российскому рублю.

Вернуться к списку